Для объединения ПАРАЗИТ практика открытия собственных павильонов в рамках воображаемого участия в параллельной программе Венецианской биеннале является устоявшейся и в каком-то смысле магистральной — да, да, таков нешуточный амбициозный размах. Совсем недавно еще, как кажется, вчера — мы делали проект «Чужестранцы повсюду», вдохновленный кураторской мыслью Адриано Педросы на юбилейной, 60-й биеннале. Открыли свой павильон в легендарном арт-центре Борей, на Литейном, а затем повезли его показывать в Саратов. В деревню, в глушь. А сейчас вот решили с нее начать. Тем более, что в восприятии художников-петербуржцев сам Великий Новгород словно бы подчеркивает нынешнюю тему: In Minor Keys («В минорных тонах»). Есть в этом какое-то тихое, но вполне явственное созвучие, неуловимая связь.

Нынешняя, 61-я Венецианская биеннале, не совсем обычна. Главным образом тем, что ее главный куратор, Койо Куо (ставшая первой африканской женщиной-куратором важнейшей мировой выставки) отошла в мир иной, не успев лицезреть собственное детище. Но несмотря на внезапную потерю, команда биеннале при поддержке семьи Куо заявила, что выставка пройдет в полном соответствии с ее замыслом, а за фактическую реализацию идеи возьмется группа ее ближайших соратников.

Название выставки  — In Minor Keys («В минорных тонах») — обращается к музыкальной метафоре минора как пространства глубокой эмоциональности, меланхолии и тонких нюансов восприятия. Это осознанный переход от зрелищности в пользу «низких частот» человеческого бытия — тех тихих вибраций, которые резонируют с наиболее деликатными сторонами нашей идентичности. Гейб Бекхерст Фейджу  — один из участников кураторской команды Койо  Куо, озвучил основные постулаты темы 2026 года, подчеркнув, что выставка должна стать не просто комментарием к мировым событиям, а способом «радикального воссоединения с эмоциональной и сенсорной ролью искусства».

Койо Куо задумывала выставку как платформу не только для произведений искусства, но и для вопросов, связанных с эмоциональным, социальным и культурным контекстами, которые традиционно остаются на периферии внимания больших международных проектов. Именно поэтому тема «минорных тонов» — это не только музыкальная фигура речи, но и философский принцип смещения акцента на менее слышимые голоса, другие способы взаимодействия со зрителем и с миром. В этом смысле, проект объединения ПАРАЗИТ, реализуемый в пространстве Новгородского центра современного искусства, обретает возможность прозвучать именно так, как надо.

Но как же надо? Ведь сама постановка требования (или, что вернее, — настойчивого пожелания) звучать неким определенным образом не может быть плодотворной в рамках описанной концепции. Кажется, что сам минор, с его постоянными спутниками — меланхолией, эмоциональной хрупкостью, тихим звучанием, — не может стать консолидирующей, или хоть сколько-нибудь убеждающей идеей. Ведь сама сущность любой идеи, да еще и концептуально оформленной, подразумевает наличие некой формообразующей силы, вектора действия, перпендикулярного плоскости обыденного, автоматически-сонного бытия.

И нам, петербургским художникам, не понаслышке знакомым с несколькими десятками оттенков серого, живущим среди них, пишущим ими, и оживающим зимой лишь на несколько часов тусклого светового дня как-то странно примерять на себя пространную рекомендацию поработать с тонкими нюансами восприятия, не правда ли? Не является ли кураторский призыв «переместить фокус на тонкие, глубоко личные и локальные истории» по сути дела коварным планом, в который не может входить успех художников так называемого «глобального Севера», как правило, более богатого, более культурно детерминированного, более рефлексирующего, эстетствующего. Ведь для них кураторская идея раскрывается в совершенно базовых настройках — грубо говоря, мы такие и есть. Сами по себе. В миноре, в пространстве недосказанности, тонких оттенков, смыслов и тональностей.

Куда как яснее и понятнее нам: брать себя в руки, собираться с силами, восставать из пепла, говорить манифестами, стараться действовать решительно, заявлять о себе во весь голос, патетически восклицать, выражать сильную эмоцию, энергично жестикулировать и так далее и тому подобное. Нам жизненно необходим прочный вектор, мажорное созвучие, которое прозвучит-прокатится над болотами, эхом отразится в далеком черном бору и откликнется бравурным гудком паровоза на дальнем перегоне. Не оттого ли — вы не задумывались? — самое высокое здание Европы стоит именно у нас, на берегу залива.

Значит, действовать как-либо вообще, для нас — это действовать всегда от обратного. Ведь в плоскости меланхолического миросозерцания, тихого шепота и низких вибраций не ровен час — захлебнешься и утонешь. Уныло пускать пузыри с илистого дна Стигийского болота, служить опорой для гневливых, дерущихся меж собой — весьма непривлекательная перспектива. Оттого, пожалуй, необыкновенно неэнергично воспринимается нами работа над нашим новым венецианским павильоном. Молчаливое роптание художников на обозначенную тему имеет под собой целый ворох причин, — часть из них уже очерчена выше, часть просто остается неразгаданной, непонятой. Для того, чтоб прозвучать тихо, понадобится настоящее сверх-усилие, и согласие на ретрансляцию «наиболее деликатных сторон нашей идентичности» не может быть чем-либо достойно вознаграждено, оправдано, окуплено.

Все это скучно и банально, избито? Общо, неконкретно, идеалистично? Чуть оскорбительно и весьма по-детски? Да, так для нас, пожалуй это все и выглядит. Но куратор умерла, ей нашего недовольства в лицо уже не высказать. — Да что вы вообще можете знать о «поэтическом и обостренном внимании к ускользающему и уязвимому»?! — это все, что мы можем крикнуть в пустоту.

Итак, вступаем на самую зыбкую почву. На самую узенькую на ней тропку. Вызов принят — мы по ней уже двинулись. Стоицизм петербуржцев не знает границ, не так ли? Осмыслить самое себя, глядя на себя, из себя же — примерно так, туманно и велеречиво обрисовывается задача. Справимся — хорошо; а не справимся — воспрянем и вознесемся, ведь для нас это гораздо привычней.

Тимур Мусаев-Каган, 12.02.2026